Зеленый фонарь

Он как-то странно протянул руку к темной воде, и, несмотря на расстояние между нами, мне показалось, что он весь дрожит. Невольно я посмотрел по направлению его взгляда, но ничего не увидел; только где-то далеко светился зеленый огонек, должно быть, сигнальный фонарь на краю причала.

Ф.С.Фицджеральд, «Великий Гэтсби»

 

о, я прошу, не надо сплина,

удачу нашу не измерить,

на миг в гостях у сей земли, но

здесь будет каждому по вере —

 

камней, корон, и цепеллинов,

и возвышения империй,

все, что мечты преподнесли нам —

тем насладимся в полной мере,

 

пока, пробившись из-под спуда,

сметая разума оковы,

непрошенное нами чудо —

 

волна! — стеной не встала снова,

и солнце цвета изумруда

еще не сделалось сверхновой.

 

*

 

в этом реакторе все, что звалось тобой,

распадается до коллоида, до безвольной слепой амебы,

и язык, позабыв слова, прилипает к небу,

и глаза заливает небом, как «титаник» — морской водой.

радость бритвой по горлу — смотри! сквозь марево миража

проступает то, что не есть золотая пыль…

 

так рука, держащая сильмарилл,

до кости сгорает, не в силах себя разжать.

 

*

 

ловить человеков

 

еще не ведая имен, еще не разбирая сути

ты оказался обречен, перешагнув через распутье —

 

за ниточку, за волосок, пустяк, нелепый, бесполезный,

тебя поймали на крючок —

и вот ты держишься над бездной,

 

на счастье? нет, совсем не факт, ничто не делается проще,

и сердце пропускает такт, и ветер в занавесях ропщет —

 

зачем, зачем?..

в ушах звенит от незнакомого напева,

и огонек вдали горит, и золотится звездный невод.

 

*

 

литься в ладони лета,

виться шелковой лентой

 

— так было бы много проще, но, холодом прополощен, над куцей дрожащей рощей шар багровый кратеры морщит.

так что — ехидный прищур, шаг — будто летишь из пращи; жестяные топорщат крыши антенн железные хвощи — в подобных каменных джунглях не выжил бы дикий пращур.

лучше прощаться сразу. мне надо запомнить точно — ты не вернешься с рейда; строить другую базу. ты тоже решай, что дальше — меня разошьет шрапнелью.

определяйся срочно. обратный отсчет окончен.

 

 

… и вот ты носишь в глазу, в зенице осколок неба над головой. Ни проморгаться, ни застрелиться, хоть парабеллум-то под рукой. Уйти в пираты, надеть повязку, хромать, деревянной стучать ногой, кричать: «Пиастры!»… да что пиастры? на них не купишь себе покой.

… и вот последний осколок солнца меж ребер втыкается острием, назгульским треклятым клинком крадется туда, где хранится наш день вдвоем. И холодеет и вымерзает все, где проходит его стезя, быть хочется гердою, а не каем, но точно знаешь — нельзя. Нельзя.

… и вот ты ждешь — все зальется белым, начнутся титры, и все, пока. Вцепившись намертво в парабеллум, дрожит немеющая рука. Суметь не выстрелить ни в кого, дождаться, когда загорится свет. Еще немножечко. Ничего. Еще там сколько-то тысяч лет.

 

*

 

Полотно судьбы рассекает нож,

С треском рвутся нити — ну что же, что ж —

Сквозь сугробы брести, бомоча в бреду:

Я с тобой. Я здесь. Я иду, иду.

 

Слишком мало тепла в мире из сизых льдин,

В стеклянный воздух вморожен небесный свод,

Слишком много огня по жилам, в крови, в груди —

Стекает по пальцам вниз, прожигает лед.

Я иду, оглянись, пожалуйста, погоди,

След-в-след за тобой сквозь тьму я иду вперед.

 

…Впереди до самого окоема — белым-бело,

Ни следа на снегу, ни отблеска над водой,

Впереди — никого, и позади — никто…

 

Я иду. Я иду за тобой.

Погоди, постой.

 

*

 

я просыпаюсь ночью, смотрю в потолок — там пляшут

скупые седые тени, тянут сухие пальцы,

за окнами в белой ночи

гложет волна ступени, они становятся глаже,

в гематитовом малом зальце

сердце душат цепочки строчек.

никто не стоит на страже,

в жиже лежат знамена,

воздух затхл, и стыл, и влажен,

неподвижен, и даже, даже

мое имя никто не помнит.

 

сталь заржавела в ножнах,

воздух пропитан ложью,

фигуры темные в ложах,

чертят схемы, скрипит их грифель,

смотрят на сцену, сцеплен

механизм с механизмом, к цели

эксперимента, к рифам

несется макет — разбиться —

и лишь тем, безусловно, ценен.

во мраке белеют лица —

veni, мол, vedi, vici.

 

я просыпаюсь с криком,

я просыпаюсь с дрожью —

тот, кто сегодня снился,

был на тебя похожим,

с прозрачным бесстрастным ликом,

мертвым, как воды Стикса,

с холодным ядом под кожей,

с глазами голодной птицы,

все смотрел, как песок струится,

ни тепла не знал, ни сомнений…

 

…я просыпаюсь с криком. Надо мною кружатся тени.

 

*

 

есть «бремя белых» и «бремя сильных»,

есть тысячи их имен,

но имя одно у бремени слабых,

у тех, кто не носит знамен,

кому и хайвэй — гребеня-ухабы

и стужа — в плюс двадцать пять.

тех, кем никто никогда не стал бы,

когда бы мог выбирать.

 

ошибка набора, сгоревший пиксель, кромка битого льда,

слабые пальцы, «ну извините», в венах вода, вода,

и вместо голоса — хриплый шепот

(им и детский пломбир — мышьяк!)

и тоскливые лица, и вечный ропот,

звучащий примерно так:

 

«ну да, ну да, я урод, я лузер, вы сами там как-нибудь.

мне б шаром бильярдным скатиться в лузу,

забыться, пропасть, уснуть,

в какой-нибудь бремен там или гаммельн,

чтоб обрести покой

отполированною ногами плиткою мостовой…»

 

но выхода нет, не вжимайся в плинтус,

тебе уже не спастись.

твое имя в списке пронзает стилус.

добро пожаловать в жизнь.

 

ну же. давай. улыбнись губою, прокушенной до крови.

все хорошо. все могло быть хуже.

ну же.

вставай. живи.

 

*

 

танец вслепую на горной дороге —

сосны корнями впиваются в камень,

щебень скользит под босыми ногами,

маршрутом немногих —

забытая трасса,

мелодия вальса,

морзянкою пульса —

достать, дотянуться —

кто же ты, кто же ты, кто же ты, кто ты?

 

сквозь бесконечность несется планета,

скалы и пропасти, танец наощупь,

ветер сосновые иглы полощет,

в груди кастаньета,

касанье ладоней —

ведущий, ведомый —

кто же ты, кто же ты, кто же ты, кто ты?

 

небо в кристаллах просыпанной соли,

пустая попытка не выпасть из ритма,

тщетность проклятия, тщетность молитвы,

скрипичное соло,

спиральность сюжета,

вопрос без ответа —

кто же ты, кто же ты, кто же ты, кто ты…

 

*

 

Пять-семь-пять шагов:

«Мол, сакура отцвела» —

Жизнь в жанре хокку.

 

*

 

прорастают сквозь асфальт

туберозы и герберы,

выбираешь низкий старт,

ни во что уже не веря,

дождь смывает королевства,

нарисованные мелом,

ты твердишь осиротело —

что же делать, что же делать?

 

в зоосады зодиака

птиц таких не завозили,

чтоб названья этих знаков

выпевали без усилий,

красный, желтый и зеленый —

все горят одновременно,

ты бредешь ошеломленно,

натыкаешься на стены.

 

тонет город-Атлантда

в белой яблоневой пене,

только все красоты вида

суть сюжета не изменят,

в небе тают миражи

с еле-еле слышным вздохом,

как печально пережить

за мгновенье три эпохи…

 

*

 

и просто сны

 

икс

залпом допивает бокал,

вытряхивает льдинки в ладонь,

вытягивает вперед руку:

«Вот чему

подобны мои чувства к тебе —

чем холоднее лед,

тем больше горят пальцы,

чем сильнее я их сжимаю,

тем меньше в них остается».

игрек вместо ответа

наклоняется

и вбирает губами

солоноватую каплю воды

с линии жизни.

 

*

 

…и если завтра случится вдруг, что с неба раздастся гром,

и больше не будет, мой милый друг,

ни «как-нибудь», ни «потом»,

и станет зыбким, как будто топь,

гранит твоих прежних троп,

и плоть исчезнувших городов

стылым пеплом падет у стоп,

наряжен medico della peste, скажет тебе «пройдем»

посланец свыше; угрюмый вестник укажет на окоем…

 

…я знаю точно, что он услышит –

а, мне ли не знать о том.

 

«всегда я делал свой выбор сам — и я выбирал, как умел.

мой голос был громок, мой путь был прям,

и я так, как мог, горел»

и, стоя в толпе за границей круга,

средь прочих, других, иных,

тех, что свидетелями друг другу были сюда званы,

я присягну: все слова твои — правда (а, мне ль не знать!)

и прямо гляну в лицо судьи, бесстрастное как печать…

 

…но воздух вдохну, ставший вдруг свинцом –

и не смогу смолчать,

 

как застывает на пальцах воск, как время берет разбег,

как пляшет радужное пятно на темной изнанке век.

 

ты горел, как мог, и поклясться в том

будет просто не мне одной,

о да, ты был свечой и огнем, но было тебе дано

не осветить кому-нибудь путь

— показать, как вокруг темно.

 

*

 

где твое Ка шатается по ночам,

чью дверь открывает отмычкою, без ключа,

входит вкрадчиво — не спугнет сверчка, не моргнет свеча —

в изголовье встает, смотрит молча — такие всегда молчат —

и в глазницах плавит серебряную печаль.

ночь сквозь ставни течет, как черный горячий чай,

пахнет листом смородины или мятой…

… утром эта душа вернется последней, пятой,

босиком по крошеву желтого кирпича.

 

*

 

Кто тебе станет точильным камнем,

Полночным небом сквозь расписные ставни,

Каменным жерновом, молотом, наковальней,

Страной чужеродной и чужедальней,

Глотком воды после долгого дня пути?

 

Кому ты войдешь под ребро раскаленной спицей,

Мелодией в спину, влагою под ресницы,

Кого ты уронишь, не удержав в горсти?

 

Что ты скажешь, когда Габриэль заиграет джаз,

В час, назначенный, чтоб глядеть и зеницы не отвести?

Выдавишь пару банальных фраз,

Знакомых давно и так?

«Я ненарочно. Прости, чувак»?

Да. Чувак, прости.

 

Мы рассыпаны по дорогам осколками витражей

— успевай, блести.

Бог качает в ладони калейдоскоп,

Смотрит на нас всех, тварных,

Бредущих в ковчег, в одиночестве и попарно,

И пока что не жмет на «стоп»,

И под дробь ударных

Мы идем, идем — и, возможно, сумеем дойти.

 

*

 

все одно к одному — и недобрый час, и неровный шаг,

и хотя не то, чтоб неторный путь,

но тропа завернулась морским узлом,

угораздило же свернуть,

и на грани слуха звенит, дрожа,

напряженный стеклянный звук —

так карманным баньши поет бокал,

если палец проводит круг.

комариный зуд да словесный сор,

мгновенья, крошащиеся, как мел,

время, сочащееся из пор

каждой ветви в земном лесу,

и все ближе, ближе встает предел,

за которым бессмыслен спор,

за которым глохнет любой напев,

оставляя нагую суть —

человек человеку и рысь, и лев,

и волчица — не обессудь.

 

*

 

ave Maria, стекло и кафель, алюминий, железо, свинец и сталь,

gratia plena, таблички, касса, серый истертый слепой металл,

Dominus tecum, какой же ужас, леденящий, бессмысленный, нутряной

смывает сознание, не натужась, темя захлестывает волной,

benedicta tu, и клокочет пеной, разбивается с грохотом о гранит,

in mulieribus, своды, стены, материковую толщу плит,

et benedictus, разлом вздымает и корни гор до песка дробит,

о, какая же бездна в него зияет, о, какая же бездна в него глядит!

fructus ventris tui, какое горе, какая безвыходная печаль,

Iesus, тут вечно кружит ворон, рыдает вьюга, трубит Хеймдаль,

Sancta Maria, спаси же тех, кто вморожен в прогорклый лед,

Mater Dei, ведь если не ты, не ты, то кто же тогда спасет

и того, кому под его стопой всякий остров становится Крит,

и меня, чья кровь — расплав ледяной, растворенный формальдегид,

ora pro nobis, даруй же то, что ввек самим не найти,

peccatoribus, о, покажи порог к жизни, истине и пути,

nunc et in hora mortis nostrae, выведи, выведи к солнцу дней,

amen, истины, истины, нужной остро — и способности выжить в ее огне.

 

*

 

Ты остаешься неизменным, пока года проходят мимо,

Кого коснулся край небес — иным огнем неопалимы.

Мучительна, и беспощадна, и ведома одним атлантам

Вся тяжесть долгого пути графитной пыли к адаманту.

 

И хлеб людей тебе не хлеб, и воздух их тебе не воздух –

Но горевать о том, что есть, уже бессмысленно и поздно,

Теперь ты дома только здесь, где месяц шею гнет кобылью,

Где пламя пляшет в вышине, припорошенной звездной пылью.

 

Слова летят с замерзших губ – почти легко, почти бесстрастно:

«Я не просил такой судьбы, однако мне она досталась» —

И звонко падают на снег, не проломляя корки наста –

«Но по сравненью с этим даром и жизнь, и смерть – такая малость» —

 

И, отражая для людей не предназначенное счастье,

В зрачках, на небо устремленных, плывет Aurora Borealis.

 

*

 

ты бьешься над ретортой — век ли, миг ли?

трепещет флюгер на ветру, скрежещет жесть,

не отыскать на сотни верст окрест,

кого мороз и полночь не настигли.

 

стремясь себя уверить — смысл есть

в дыхании, в любви, в рисунке ниггля,

что ты еще готов расплавить в тигле,

чтоб получить сверкающую взвесь?

 

перетирают время шестерни.

небесные огни бесстрастно зрят

как, впаян в вечность, мир лежит в тени,

 

как механизмы старые скрипят…

не отыскав ответ, в такие дни

не страшно умереть. но страшно умирать.

 

*

 

Ничего не осталось от того, что казалось прочным,

От того, что казалось мощным, от того, что казалось вечным.

Каждое сердце человеческое порочно,

Научиться бы помнить, что это по-своему человечно.

 

Вспоминая всех, потерянных между прочим,

Глядишь, как челн ведет Мореход по дороге млечной,

Как ни старайся, что из себя ни корчи,

Ты не гребец, не кормчий. Хоть смотришься безупречно.

 

Черное поле засеяно звездной гречкой,

Море скалит скалы, пенный язык полощет —

Мол, что, молодчик? плыть тебе недалечко!

 

Это неправда. Так было бы много проще.

Вздыхаешь, берешь кремень, зажигаешь свечку,

Зная — когда задует, пойдешь наощупь.

 

*

 

Нет ничего, что можно сделать, чтоб стать совсем неуязвимым,

Дни стелятся, переплетаясь, как кольца тающего дыма,

Нет ничего, что можно сделать, тебя убьет любая малость,

Не предсказать, не угадать, как много времени осталось

 

До рубежа, до перехода, до следующей рваной раны,

Волны, что вновь тебя накроет, догонит, поздно или рано.

Среди рассыпанных созвездий во мгле метель седая кружит,

А ты стоишь во тьме морозной и смотришь ввысь, скрывая ужас.

 

Какая пропасть пасть ощерит, какие распахнутся двери,

Когда разряд тебя настигнет, и кровь рванется из артерий

И потечет на белый снег, его топя и застывая —

Никто не сможет предсказать, не выверит, не угадает.

 

Но смертным нет иной дороги, ведущей праведней и выше —

Ты, неумелый и убогий, стоишь во мгле, на пальцы дышишь,

Непробужденное зерно под снегом спит, укрывшись в землю,

Еще не ставшая звездою душа в груди, свернушись, дремлет.

 

 

*

 

Трать золото своих мгновений на приторную карамель,

Играй в куличики, в войнушку, в царя таинственных земель,

 

Играй в героев благородных, в любовь и дружбу — до поры

Играй, играй во что угодно — но помни правила игры.

 

Придет черед — и маски смоет поток небесного огня,

Испепелив все наносное — подделки. Ложь. Тебя. Меня.

 

Где скрежет дребезжал фальшиво – вновь воцарится тишина.

Коль есть на свете справедливость — то это именно она.

 

*

 

Вот одна из простых неприглядных истин, которую нужно принять, как факт —

Мы все задумывались людьми, даже если вышло совсем не так.

Меж твердью земной и небесной твердью, где сотни созвездий вздыхают в такт,

Один Закон для живых и мертвых – и лучше об этом бы помнил всяк.

 

Он не спросит, как ты ходил сквозь стены, отводил глаза, заплетал следы,

Как ты учился пить лунный свет в пустыне, где нет ни глотка воды,

Как ты отращивал хелицеры, крылья, копыта, рога, хвосты,

Он спросит только про человечность, и более ни о чем –

а ты?

 

*

 

Есть лишь одно, что стоит помнить ежесекундно, ежечасно, —

Нет ничего души страшнее и ничего ее прекрасней,

В любой — Чернобыль, смерть, проказа и все египетские казни,

И Ермуганд, великий змей, — не потревожь его напрасно.

 

И там же — россыпи галактик, что сквозь столетия не гаснут,

Биенье раскаленных солнц, кометы огнезарной масти,

Распахнутые небеса, умыты стихнувшим ненастьем,

Никем незримые сады, благоуханны и опасны.

 

Кто хоть единый раз ступал на пляжи этих побережий,

Их не сумеет позабыть и никогда не будет прежним,

Но обречен на немоту, познать, что значит речи жаждать,

 

В шкафу быть раковиной пыльной, откуда рвется неустанно,

Пытаясь выбраться наружу, немолчный рокот океана:

Ты — сердце мира. Всей Вселенной. Зеница Бога. Я. Ты. Каждый.

 

 

 

 

*

 

Нас жизнь меняет неуклонно,

Подстать коралловому рифу —

Растут незримые колонны

И пахнут краской и олифой,

 

Пока ты мечешься бессонно

В любовях, равноценных тифу,

Бредешь по улице наклонной,

Сверяешь ставки и тарифы —

 

Змеятся прутья арматуры,

Встают порталы и пилястры,

Неразличимые фигуры

Из янтаря и алебастра,

 

И лишь в последний смертный час,

Застыв неловко на пороге,

Понять сумеешь в первый раз,

Кто обитал в твоем чертоге.

 

*

 

…вопрос все тот же — какого черта?! У тебя сорок шрамов, разрыв аорты, ты месяца два провалялась мертвой, пока не вывели антидот. Ты возвращаешься без хабара, просыпаешься злой, бесконечно старой, и в округе нету такого бара, где не знают, что Элли не любит лед.

От этих мыслей она звереет. «Ну, как там?» — «Компашка повеселее — мутанты, киборги, злые феи — где как нарвешься, как повезет». Она, улыбаясь — все шире, шире — сотню из ста выбивает в тире, но в груди вместо сердца, блин, Си-4, значит, скоро опять рецидив, и вот —

снится небо, медное до озноба, она шипит: «Идиот?! Еще бы!» — и тщательно подбирает обувь, рюкзак, оружие, гаек горсть.

Сквозь запах металла, дождя, озона сталкер Элли снова уходит в Зону — кирпичной дорогой до пункта «Oz».

 

*

 

Мистер Карстен не любит женщин,

детей, лошадей, собак —

У него вообще органика не в чести.

Мистер Карстен, эсквайр, —

денди, состоятельный холостяк,

Курит трубку в клубе с полвосьмого до десяти,

 

Носит в кольце стрихнин, в кармане –

проверенный револьвер,

Отлично пляшет социальные антраша,

Обновляет ежевечерне перечень должных мер,

Скрипит по бумаге грифель карандаша:

 

«При лихорадке – хина, при простуде –

микстура за три гроша

При желаньи, чтоб кто-то рядом двигался и дышал…

Говорят, такое бывает.

Значит, опасность не следует исключать»

 

Гибель мистера Карстена носит оборки, лепечет:

«Мама, пойдем на слона смотреть!»

Он столкнется с ней, не успев заполнить реестр на треть.

Как всегда — все невозможно предугадать.

 

*

 

по стылым рощам охота рыщет,

осины ропщут, загонщик свищет —

по перелескам, по перекресткам,

сквозь молний отблеск да ливень хлесткий.

 

а кто увидит их — не воротится,

со сворки рвется седая хортица.

 

то панский выезд,

вой сердце выест,

коль смерти хочешь —

накликай к ночи.

 

у ясной панны тугие косы,

тугие косы, да в косах проседь,

кушак червленый, клинок черненый,

змея трехглавая на знаменах.

 

а небо плачет, а кречет кличет,

с плеча взлетает, когтит добычу.

 

уста медовы,

скакун соловый,

клинок кровавый,

дурная слава.

 

не ходи в ненастье тропой неторной,

а пойдешь — не хватай повода проворно,

а удержишь — проси серебра и злата,

почета, заговор от булата,

папорот-траву, потаенный цвет —

в том удалому отказа нет,

одного не проси на печаль-беду —

с коня сойти. ибо я сойду.

 

*

 

«Ты слышишь, падает снег

на город, укрытый мглой?

Знаешь, я тоже был

луком и тетивой,

И был нахален и зол

усмешки моей изгиб,

Я не выбирал из зол,

пока оставался жив.»

«Ты слышишь, крадет шаги

белая пелена?

Когда-то и я была

фарфоровой, как луна,

Струился к ногам рекой

шелк рукавов и кос

Когда я была живой,

я не роняла слез.»

«Слышишь, смыкает круг

призрачный хоровод?

Поземки змеиный след

к двери твоей ползет.

Слышишь наш тихий зов,

который не побороть?

Зачем тебе эта кровь?

Зачем тебе эта плоть?»

«Стань же одним из нас,

властителем тайных струн,

Одетым в ночной туман,

скользящим меж зыбких лун,

Покорным лишь ноябрю,

царящим в предзимних снах»

 

— Слушайте, — говорю. —

Дети, идите нах!

 

*

 

солнце моей печали,

сердце моей тревоги,

по неспокойным водам

месяц спешит в пироге,

апрель непочатый бьется

в ранце его заплечном,

выужен возле брода,

на переправе млечной.

с хохотом злое море

скалится, щерит десны,

зимы за щеку спрятав,

гложет былые весны,

сотнями сотен пальцев

силится челн разрушить,

сотни столетий кряду

ловит заблудших души.

месяц острогой метит

в пенистое подбрюшье,

море, отпор почуяв,

взревывает белужьи,

брызгов взметая плети,

горбит хребет косматый,

волною ладью резную

выносит на брег покатый.

 

месяц, сорвав печати,

из кувшина неслышно

апрель выпускает в омут

над городскою крышей.

сердце моей печали,

солнце моей тревоги,

смутою не затронут,

будет твой сон глубоким.

 

*

 

Посреди пустыни — затерянный старый форт,

В нем — единственный часовой,

Смотрит и смотрит в дрожащий зной,

Ждет нашествия диких орд.

 

Каждый камень форта давно истерт

Временем, как водой.

Капитан — одинокий, как лунь седой,

Думает про исход.

 

Если варвары хлынут, как сизый шквал,

Пыль вздымая из-под копыт,

Он успеет в штаб передать сигнал,

И будет затем убит.

 

Если и дальше — лишь тишь да гладь,

Лишь тени от фонаря,

Бедуинов не видеть и не слыхать —

Значит, вся служба зря.

 

Заслышав, как ветер песком шуршит,

Вперяет в барханы взгляд,

И не знает, что больше его страшит,

Чему будет больше рад.

 

*

 

Что печалит меня,

что тревожит меня?

Нет, еще ничего не случилось,

На трехглавых конях

солнце скачет в горах,

ночь ему отдается на милость,

Мнится — повода нет,

чист и ясен рассвет,

просто что-то случайно помстилось,

Но начищен паркет,

лучше всяких примет

поясняя твою уязвимость.

 

Значит, снова пылать,

значит, снова терять

лоскуты обгорающей кожи,

Все мы люди,

а люди в ошибках своих

удивительно схожи —

Без различия пола и возраста, расы, воззрений и веры,

Каждый слышит в свой час

пораженческий вальс,

и подвластен ему в полной мере.

 

От начала времен

ни один не спасен

от отчаянья, боли и стужи,

Белый вальс,

черный вальс

над планетой созвездия кружит.

Белый вальс,

черный вальс

в бесконечной чреде поражений,

Подступает прилив,

в горле бьется мотив

— и я слышу его приближенье.

 

Невозможен побег,

ибо ты человек,

и одно из печальных последствий —

Сомкнут север и юг

в заколдованный круг,

из которого точно не деться,

Что бы ты ни хотел,

что бы ты ни умел,

что б тебе на рассвете не снилось

Ты опять не у дел,

твой от века удел

— одержимость.

 

В небе нового дня,

тихой арфой звеня,

реют пряди молочной кудели,

По асфальту гоня

тень безжалостных прях,

и в сияющем сердце апреля

Снова зреет безумие –

алый песок,

застилающий пеплом зеницы.

Что тревожит меня,

что печалит меня?

То, что знаю — оно пробудится.

 

*

 

Всякая плоть прорастет травой,

Изумрудным призраком из земли,

Где гремел когда-то кровавый бой —

Ковыли колышутся, ковыли.

Подорожник стелется у дорог,

Над Китежем сомкнут зеркальный свод —

И не жди, что будет другой итог.

Это еще неплохой исход.

 

*

 

У каждого из нас своя война —

Неслышная, невидная, родная,

Свой апокалипсис, увиденный до дна,

Усвоенный, изведанный до края.

 

Все умерли. Трава по-прежнему растет —

Армагеддон ей повредит едва ли,

Прошел, пронесся — и опять придет,

Учись об этом помнить без печали.

 

Так мир устроен, кто же виноват?

В нем нелегко, и все же, все же, все же..

Попавши в ад — пройдешь и этот ад,

А из следов пробьется подорожник.

 

*

 

если петь — то только о том,

как реальность хрустит ледком,

паутинкой трещин под каблуком,

на изломе звезды плавятся и дрожат.

 

если давать совет — read the fucking manual, милый друг,

даже если кажется недосуг,

там всего по пять пунктов-то на скрижаль.

 

если тянет вдруг подводить итог, все навзрыд получается и невпрок,

сколько-то шрамов, сколько-то рваных строк

да какая разница? главное, что не жаль.

 

*

 

На излете лета линии на ладони

истираются, словно

реки меняют русла,

все, что было острей стилета — уйдет, попустит,

ляжет листом опавшим на подоконник,

стихнет уплывшим вдаль колокольным звоном

в пастбищах звездносветных Тельца и Овна.

 

Спи, покуда приливом дом не прибьет к рассвету,

лед несложенных слов

плавится в пальцах солнца,

сердце гонит огонь по жилам,

пока мы живы,

и светила пляшут, и Амадей смеется.

 

*

 

Слышишь — это вода пролагает русла,

сквозь ущелья, взрезанные грозой,

сквозь пласты гранита,

все, что пенилось и бурлило бурнее сусла

перешло в вино, после — в уксус,

после — было тобой пролито

 

и течет, как расплав оловянный, мерцая тускло,

не принявши формы, насквозь проходя сквозь любое сито,

только ноет порой, как ноет усталый мускул,

только ранит глаз, как блик в зеркалах разбитых.

 

это мельницы судеб движутся неустанно,

это лист увядший кружится, опадая,

призраком смерти, явившейся слишком рано,

 

это волны рокочут, корни серых ракит омывая,

это ты, оставляя змеиный след, течешь к океану,

но не знаешь, когда впадешь — и никто не знает.

 

*

 

Как хорошо быть юным и наивным,

Как хорошо быть юным и влюбленным —

Как тонкий стебель до начала ливня,

Как клен, огнем зимы неопаленный.

 

С таким лицом — распахнутым и ясным,

С такой повадкой — нежной и небрежной —

Как будто ничего не неизбежно,

Как будто ничему не быть напрасно.

 

Веселым, беззаботным, неуставшим,

Покуда пустоты не нахлебавшись,

С душой — не обойти, не переплыть —

 

Быть хорошо, и мило, и приятно,

Но дважды, трижды — о, тысячекратно!

В мильоны раз! прекраснее не быть.

 

*

 

Безвременье глухих провинций,

Молчанье полуночных станций,

Тщета, не знающая глянца,

Слепое мартовское солнце.

 

Тьмы, тьмы и тьмы, не просыпаясь,

На дно ложащиеся в омут,

Неплодоносящая завязь,

Непрекратившаяся кома.

 

За гранью вечности и мысли,

Собрав нас в горсть — сухие травы —

Расскажешь ли о смысле жизни,

Оставшейся за переправой?

 

*

 

Сентиментальность

 

— отчего ты плачешь о котиках и щенятках,

о детишках из Миядзаки, о звериках из Диснея?

— оттого, что плакать о людях мне слишком страшно,

оттого, что плакать о людях мне слишком больно,

да и слезы мои им ничем не помогут

 

*

 

еще немножечко — и мы уедем к морю,

такому, как положено, серьезно!

чтоб ночью берег — непременно звездный —

и волны в неумолчном разговоре,

 

чтоб все — зелено-сине, пляшет, плещет,

и солнце — так, чтоб только через прищур,

и под стеклянным корабельным днищем —

кораллы посреди прозрачной толщи,

 

и кто-то белый след на небе чертит,

и катера толкутся у причала,

и можно нам не вспоминать о смерти,

а если вспоминать — то без печали.

 

*

 

и тебя наполняет спокойствие, как река,

ты течешь, отражая откосы и облака,

сосны каплют в тебя смолой, ивы шепчут секреты,

склоняясь ниц,

ты несешь в себе отраженья лиц,

тени летящих птиц,

память росы о брусчатке всех канн и ницц.

 

поступь твоя безмятежна, легка, тверда,

от земной до небесной тверди — вода, вода,

дождь сшивает дыру между «вечно» и «никогда»,

блестит слюда, стелется сизый шелк.

все уже совсем хорошо —

что тебе еще?

 

*

 

те, кто любят тебя, любят тебя и так,

пиши-не пиши, разводи бардак,

наводи систему, босой пляши,

затаясь в глуши,

шей на досуге шапочки из фольги,

изучай марсианские языки —

тем, кто любит тебя, ты любой хорош.

 

тем, кто не любит, ты этак не донесешь

ни единого слова, ни крика, ни хрипа, ни зябкой дрожи,

ни один стишок ничем тебе не поможет,

ты не станешь понят,

кристально чист, как «Комет»,

не станешь ближе,

не услышишь «тебя я вижу»,

это не происходит в пространстве текста,

ин реал лайф «вместе» важней, чем «вместо».

 

стишки — это лишь между Господом и тобой.

просто способ не лгать,

просто способ побыть собой.

 

*

 

Случайно заглядевшись, как в стекло,

В какой-то из минувших пестрых дней,

Как будто бы не все произошло,

Вдруг содрогаясь, шепчешь поскорей:

«благослови придурков и детей!

покуда не закончилась игра,

пятнашки, шашки, шашни, чур-чура,

валокордин и галоперидол,

где чудесами полон лес и дол,

жюль верн, и анна керн, и эрик берн,

игра, игре, игрою, об игре —

покуда ночь не встала на дворе,

покуда морра медлит на меже

и бездна не разверзлась перед ней —

спаси, спаси придурков и детей!»

«Все хорошо. Не бойся, Я уже».

*

 

«за четвертым перелеском

камень есть у перекрестка,

обойди его три раза

темной ночью полнолунной,

и откроется колодец,

в нем стоит вода немая,

отражая злые зведы.

если выпьешь из колодца,

то проснешься человеком.

человек живет недолго,

плохо, мало и бесславно,

есть душа у человека,

таково проклятье смертных.

у души такие свойства —

все горит и не сгорает,

то ли знает слишком много,

то ли знает слишком мало,

от неправды кровоточит

и от истины страдает.

коли с кем враждуешь крепко,

поднеси ему водицы,

и врага тебе не будет.

человек живет недолго,

плохо, мало и бесславно,

а судья ему Распятый,

и того, поверь, довольно,

в темной океанской бездне

участи страшней не сыщешь»

 

Так фоморы говорили,

и нельзя сказать, чтоб врали.

 

*

 

катится полночь с небесных круч,

мне снится и снится сон:

я вижу остров в разрыве туч;

я знаю — он обречен.

 

зачем мне снится, что я — не я;

мозаика улиц, крыш,

штурвал железного корабля,

шепот «давай, малыш!»,

 

вспухает облако, подо мной

город скрывает тьма,

я просыпаюсь, гляжу в окно,

нет, я не сошел с ума:

 

арменелос гордый, венец морей,

менельтармы высокий пик…

зачем мне снится чужой язык,

что значит «энола гэй»?

 

*

 

слушай же, слушай, слышишь? идет прилив,

в висках отдается эхом морской прибой,

ветер полощет зеленые косы ив,

мрамор гудит под узкой моей стопой.

 

бирюзова, лазурна и пенна, встает волна —

выше верфей, и фортов, и белых дворцовых стен,

солона, как кровь, но безбольна и холодна,

и вместить ее наших не хватит вен.

 

вот она замирает последний миг на своей меже,

сквозь прозрачный купол дрожит и дробится свет,

это еще не значит, что смерти нет,

но зато — что нам не сгубить никого уже.

 

все корабли лежат на песчаном дне,

все полководцы спят до конца времен,

королева поет, и волны текут над ней —

спи, мой хороший, я охраню твой сон.

 

*

 

окоем, разомкнувшись, края простер,

волна за волною льнет.

пляшет, плещет, поет неумолчный хор

в индиговой толще вод.

то взмывая ввысь, то касаясь дна,

сквозь прохладных пучин простор

кружит в изумрудных тенях она —

и сотни ее сестер;

и солнечный луч или луч луны,

глубину невзначай прошив,

гаснет, выхватив руки, изгиб спины,

дельфиньих хвостов извив;

и напев трепещет на их губах —

нежен, протяжен, строг —

такой, как ведывал только бах

или, может быть, только бог.

 

когда тонущий — будь хоть каким борцом —

погружается в синь и студь,

она приникает к лицу лицом

и воздух вдыхает в грудь.

клубятся пряди над головой,

быстрый, как будто ртуть,

пузырьков взлетает веселый рой

сквозь голубую муть.

и того довольно в глуби морской,

чтоб не лишиться чувств,

а она, отнимая уста от уст,

велит, выдыхая — пой.

и упавший с разбитого корабля,

кем ни был бы в жизни он,

пытается вывести ноту ля —

а выходит всего лишь стон.

но того довольно, чтоб голосов

его подхватил поток —

мощней, чем гром, горячей, чем кровь —

и за собой повлек.

 

и боле дыры в подреберье нет,

и боли более нет.

и можно — ввысь, где дробится свет

у поверхности, в край людей,

и можно — вниз, в синеву и глубь,

ил вздымая — за клубом клуб —

в страны, таинственней и темней

каких не видал колумб,

и можно парить между тем и тем,

в толще прозрачных вод,

всем собой следя переливы тем,

что великий поток несет.

он хрустальней росы, он страшней грозы,

властительней, чем гольфстрим,

и все управляется им одним,

все — только им одним.

 

*

 

задача, не знающая ответа —

где клавиша, кнопка, волшебный ключ,

чтоб повернул, ррраз — и суть сюжета,

сложившийся паззл, прозрачный луч,

вот этот единственно верный ракурс,

златая лестница в небеса,

ты многое можешь — шипя, стараясь —

но этого точно не сможешь сам.

 

замрешь, беззащитно и безнадежно,

едва уцелевший, едва живой

и вдруг прольются — насквозь, под кожу —

все лиги неба над головой.

 

*

 

Броня, рюкзак, противогаз –

«всегда готов», как будто скаут,

Вокруг, насколько хватит глаз –

Фоллаут, гребаный Фоллаут,

Мрак, каторжане, рудники, мутанты, мусор и могилы —

Но как-то прямо между них

предстанет некто шестикрылый.

 

Ты побежишь — без толку, мэн, он все равно тебя догонит,

И вырвет сердце, и взамен

воткнет какой-нибудь полоний,

Под хохот тысячи созвездий

в гремящей музыкою бездне

Промолвит: «Даром. Безвозмездно»,

взмахнет крылами и исчезнет.

 

А ты, без чувств простерт на месте,

отныне сам себе реактор,

Ни жив ни мертв, такая экспа –

как пресловутой жабе трактор,

Так вот, сдирая с кровью маску,

в соплях, размазывая грязь,

Знай — это присказка, не сказка. А сказка только началась.

 

*

 

Как денди лондонский одет,

Как франт парижский напомажен,

Июнь сверяет свой брегет

По знаменитейшей из башен,

 

Облокотясь о парапет,

Бессмертен, юн и бесшабашен,

Глядит, как плавится рассвет

И льется из небесной чаши

 

На мир, где так же мудр Шерлок,

Гроши перебирает Шейлок,

Не замечая бега лет;

 

Сплин Чайльд-Гарольда донимает,

И имя розы выясняют,

Кому четырнадцати нет.

 

*

 

в моей любимой сказке — ни слова о любви,

она проста по форме, как будто шар земной —

от гавани до гавани гуляют корабли,

играет пианино за шторкой голубой.

 

лимоны с апельсинами да кофе с круассанами,

пятьсот оттенков синего плывут над головой,

и снова год закончится, и все начнется заново,

и каждый лист на клумбе зеленый, да иной.

 

у парапета дремлют базальтовые львы,

янтарь катает в пальцах полуночный прибой

в моей любимой сказке — ни слова о любви,

а все живет и дышит лишь ей и ей одной.

 

 

2009-2013

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s